Юмористический рассказ Збанацкого Ю. О.

И кто умеет смеяться, обязательно должен прочитать «Полесские были» — юмористические рассказы Збанацкого Юрия Олиферовича (1914-1994).

 

Полесские были, записанные промежду прочим Калеником Стратоновичем Перепрыгнигопченко, учителем сельской школы

КУРОРТ

Как- то раз летом вызвал меня председатель райкома нашего профсоюза учителей товарищ Папас и говорит:

— Каленик Стратонович, как член

райкома побудешь этот месяц вместо меня. Я должен поехать на курорт, астма задушила….

Коль дело такое, что астма человека душит, отказываться, конечно, неудобно, но и брать на себя такой пост без привычки тоже ведь не с руки.

— А может, кого- ни будь бы другого… — говорю я, — у меня опыта нет, могу натворить, что и ….

— Вот ты- то как раз и подходишь, Каленик Стратоновия! Работа не ахти какая: путевки распределить, взносы принять, ну, еще- торф, дрова, словом, разная мелочь, а ты человек добросовестный, тебе и карты в руки.

Что тут скажешь, если тебя так аттестуют, что даже сам начинаешь верить, будто в тебе этой справедливости человечности хоть отбавляй.

Поехал товарищ Попас на курорт, а я засел за его столом, руковожу. Руковожу день, руковожу другой, ни одна душа ко мне не заглядывает. Ну, я и повеселел: так руководить можно хоть до полного построения коммунизма.

Только на третий день я убедился, что товарищ Попас не зря нажил на этом посту астму. Неожиданно пришла директива – проявить инициативу и заготовить своими силами для работников школ торф и дрова, потому что заготавливать, мол, в этой организации, которая призвана это делать, некому, а раз так – смотрите, чтобы без дров на зиму не остаться. А бумагу, мол, шлем потому, чтобы потом не ругались, если зиму зубами стучать будите, да чтобы ещё, чего доброго, на нас не жаловались…. .

Долго я скреб в затылке. Ну как ты организуешь, да еще летом, заготовку этого топлива? Целый день, до самого вечера, почесывал темя, чуть было до крови не проскреб. Ночью плохо спалось, и на другой день, едва пришел в свой райком, сразу рука к голове потянулась.

Сидел, думал, какие активные меры предпринять по осуществлению директивы, как вдруг входит мой давнишний приятель по школе Андрей Гаврилович Гребень. Он учительствовал на одном из хуторов, числился там заведующим школой, хотя под его руководством больше не было никого – сам себе заведующий, сам себе и подчиненный.

Но, видимо, руководить самим собой было дело нелегким, ибо мой давний приятель стал совсем не похож на того розовощекого, мешковатого Андрейку, никогда не расстававшегося с книгой, самого тихого в нашем классе, первейшего знатока всяких необычных вещей, ученика, которого уважали за знания, но над которым не пропускали случая поиздеваться, подшутить самые заядлые олухи с задней парты. Говорили, сто и учитель из Андрея вышел смекалистый и старательный, его так любили родители и ученики, что когда заврайонаробразом вздумал перевести Гребня в другую школу, то целая делегация прибыла с того хутора и просила оставить им заведующего «при должности»

Сейчас это был исхудавший, чрезмерно запуганный человек, казалось, боявшийся собственной тени.

-Здравствуйте, Каленик Стратоновия! – шепотом поздоровался он и в дальнейшем обращался ко мне только на «вы», хотя я не мог этого терпеть.

— э, нет, — протестующе покачал головой Андрей Гаврилович, — вы на таком посту, вы такой человек, и чтоб я на «ты»? Да у меня язык не повернется, и вообще я даже своих учеников только на «вы» называю, так что вы просите меня, все равно язык не повернется….

Он прибыл в райком платить членские взносы. Взносов было- что кот наплакал, так как сам Гребень платил мало, да еще тех работница при школе, но, принимая их, я растерялся. Дело в том, что Андрей Гаврилович допустил серьезное нарушение – он целых полгода не вносил в кассу собранных взносов. Мне хотя и не хотелось, доставлять ему неприятности, но, поскольку над моею особой тяготели обязанности, возложенные самим товарищем Попасом, смолчать я не мог.

-Непорядок, Андрей Гаврилович. Это на вас не похоже!

Он даже побледнел весь, руки у него задрожали, ноги подогнулись, и, хоть раньше не поддавался на мои уговоры, теперь сел на стул без всякого приглашения.

Знаю, знаю, Каленик Стратонович, но, честное слово педагога, не моя в том вина….

Я вопросительно уставился на коллегу.

— Жена… Вот честное слово педагога, хотя и неудобно, и недостойно на жену наговаривать, а только это правда. Я и знал, что это добром не кончится, а поэтому даже письменно ее об этом предупреждал, ведь она мне подчинена, как тех работник школы, по службе, на все это не обращалось никакого внимания. Я ей говорю: «Из профсоюза исключат, с работы снимут», а ей ходьбы что. «Мне деньги на новую корсетку нужны». И вот, когда по ведомости по всем законным правилам принял от себя и от нее взносы, она бесцеремонно их захватила в свое личное распоряжение и истратила, а когда подошла новая зарплата, то снова и зарплату, и взносы прибрала к рукам. Вот оно и набралось. Так что вина не моя, Каленик Стратонович, наказывайте по всей строгости закона, потому что нет мне оправдания…. .

Я потупил глаза, не зная, что и подумать. Почему-то стало стыдно за себя, ведь определенно Гребень решил оставить меня в дураках, надеясь, что Каленик так себе, простачек, во всякую выдумку поверит, ему все можно сказать, даже то, что не лезет ни в какие ворота. Где ж видано, чтобы жена так измывалась над мужем, даже на преступление его наталкивала?

Интересно, где ты, Андрей, такую подругу жизни себе откопал? – буркнул я недоброжелательно, стараясь тем показать, что я не простак и меня не больно-то легко обвести вокруг пальца.

-Да не я, Каленик Стратонович, ее откопал, она меня откопала! – воскликнул он впервые за все время нашей беседы. А в глазах было столько муки и раскаяния, что я даже поколебался в своем первом выводе.

Так что, тебя насильно женили, что ли? – ещё более грубо, чтобы скрыть свое разочарование, спросил я.

Да чтоб силою, этого нельзя сказать. Сам, Каленик Стратонович, хотите – верьте, хотите –нет, как тот жаворонок, в силке запутался.

Начав исповедь, он уже не мог остановиться, видимо, здорово доняли его эти взносы, хотел во что бы то ни стало оправдаться.

Так вот, поехал я впервой работать и попал не на хутор, а, может помните, в село Калитенщину. Мне там очень хорошо было, в коллективе меня уважали, библиотека в школе большая, и я все время просиживал над книгами. Жил на квартире у одного бездетного колхозника, ну, за мной, как за сыном, конечно, ухаживали. Так что жилось мне – лучше не надо. Думалось тогда, что достиг вершины своего счастья, ведь имел все: работу, еду, книги, покой, уважение…. Э, да что там вспоминать, словно во сне все привиделось! На мою беду, по соседству с моей квартирой жил и мой будущий тесть, а моя Ликерка тогда была девушкой. Девушкой она была хорошей, кроткой. Я уж и сам не знаю, почему так свихнулась?

Забежит, бывало, сядет тихонечко у стола, я молча читаю, а она в свою книгу заглядывает: «Почитайте, Андрей Гаврилович»,- просит. Я ей читаю. Слушает, слушает, а потом: «Расскажите, что- ни будь весёленькое». А разве я умею веселенькое рассказывать? Так она сама начнет выкладывать сельские новости, да так смешно, так остроумно, что я только диву, бывало, даюсь…» Вот где, думаю, талант гибнет, вот бы этой дивчине образование!» А она с каждым днем все чаще стала ко мне забегать. Как бы в шутку то обнимет меня, то поцелует. А я и уши развесил, мужская гордость во мне запылала, приятно, значит, как любому мужчине, что женщина вниманье ему оказывает. А один раз пришла – приоделась, в новом платье, завертелась белкой по хате, стала против меня, руки в боки, глазами играет, горит вся, будто в огне. «Красивая я?» -спрашивает. «Красивая, говорю, ещё какая…» — «Тогда сватайте меня» — «Куда там, отвечаю, разве я смею?..» Обняла меня, поцеловала – и прочь из хаты… А я развесил уши: «Может, и верно… учить ее буду, в техникум пошлю, подруга жизни. Красота, одним словом!»

А на другой день или на третий день отец ее ко мне пожаловал. Не поздоровался, смотрит чертом, сразу будто волк накинулся: «Учителя называются… вскружил девке голову! Что мне делать с тобой: убить или в суд тащить?»

Я оправдываюсь, бормочу что-то про честь, про рыцарство. Мне бы дождаться вечера да, бросив все, убежать куда глаза глядят, а я в амбицию: «Если, говорю, считаете меня человеком бесчестным, то я докажу… докажу свое благородство!»

А ты женись на Ликерке – вот и все твое благородство!» — отвечает мой будущий тесть.

«Пожалуйста, — сам не понимаю, что мелю,- я готов, хоть сейчас!»

Мой тесть сразу же подобрел, глянул на меня ласковее, решил прямо с маху:

«Так бы и сразу! Тогда не стоит и время терять. Идите с Ликеркой в сельсовет, а я в лавку, сегодня и свадьбу сыграем». Вот так я откопал свою Ликерку.

Забыв про недавнюю настороженность, я сразу поверил в Андреев рассказ, так как слышал, кое- что, безусловно с искажениями, о его женитьбе, тем более что хорошо знал натуру друга.

Ничего удивительного, — говорю,- все женились, ну, возможно, иначе, но каждый каким- то образом приводил жену в дом. Но ведь ты ее окультуривать собирался, в техникум.

Вот то и оно! – вскочил Андрей на ноги и покраснел, весь вскипел…- То тот и оно, что Ликерка, когда ко мне бегала, то в книгу заглядывала, а потом и слышать про учебу не захотела. «У меня, -заявляет,- и так четыре года от этих книг глаза чуть не вылезли, хватит одного тебя ученого! Я не для того за тебя шла, чтоб науками голову забивать. И нешто я и так не учительша?»

Прежде всего она принудила меня уехать из Калитенщины. «Поедем, говорит, где меня не знают, вот люди и будут думать, что я тоже ученая. Только выбирай какое –ни будь село поглуше либо хутор, где живут люди поглупее». Так я и попал тогда на свой хутор. Но люди везде одинаковые, везде не дураки, сразу разглядели, чего стоит моя Ликерка. Приехала на хутор- и пальцем не шевельнет. Приходилось на работу по дому людей нанимать, а потом вижу, на мою зарплату не прокормишься, не то что какую одежонку купить. Тогда сам научился все делать: и комнату подмести, и печь истопить, и белье постирать, и воды принести, и пол вымыть. Увидела это Ликерка, велит: выгони уборщицу, а меня назначь на ее место. «Так ведь ты, говорю, ничего делать не умеешь». — «Назначай!» — говорит. — Сам за меня делать будешь, лишние деньги е помешают.». Так что вы думаете, пришлось так и поступить, а то она все равно меня со света сжила бы, все равно бы съела. Упросил я уборщицу оставить работу. Назначил на ее место Ликерку, асам полы подметаю и мою, и стены белю, когда требуется, и печки топлю. А Ликерка выспится, наестся готовенького, заберет деньги – и в лавку. Материи разной накупит, к хуторским модисткам бежит, торгуется, ровно торговка на базаре, да лясы точит, люди смеются, и если б меня не уважали да не жалели, то не знаю, что бы со мной стало. Сварю обед, только соберусь чего- ни будь перехватить перед работой, а она уже кричит: «А ну, не лезь в печь! Не привыкай жрать без спросу!» Так пойдешь в класс не евши. А попробуй попросить- такой шум подымет, что голова затрещит…. Бывает, что и по два дня ничего дома не ем. Так уж люди, зная мое несчастье, то будто совет какой попросить, то заявление написать, а сам хорошо вижу – не за этим зовут, а чтобы покормить, значит. .

У меня даже язык отнялся. Смотрю на своего бывшего друга, а у самого все, о чем он рассказал, в голове никак не вмещается. Вижу: действительно человек заморенный, запуганный, пришибленный, не понять, как он все это выдерживает?

Или, когда одежда у меня износится. Крику тогда не оберешься. Видите, вот на мне какая рубашка….

Только теперь я присмотрелся к тому, во что он одет. На заостренных плечах- серенький пиджачок и такие же штаны; подобного фасона, дешевые, но практичные костюмы еще до войны продавались. Под пиджаком- синяя, в белую полоску, рубашка. Все старенькое, изношенное, но чистое, выглаженное, вообще, сколько я помню, Андрей всегда был аккуратным, его даже «пижоном» звали в школе.

Это я сам стираю да латаю, а тут, вот взгляните! Он поспешно скинул пиджак, и я увидел, что в его рубашке нет ни переда, ни спины, только ворот да рукава на тесемочке держаться.

Вот уж пять лет эту рубашку ношу, да и за нее она чуть со света меня не сжила. Велела из своей старой юбки рубашку мне сшить, не, а я постеснялся идти к портному, все же зав школой,- ученики засмеют. .

Меня словно громом поразило, забыл даже, что сижу на месте Попаса, посоветовал некстати:

Выгнал бы ты ее к черту, такую!..

Андрей Гаврилович сразу же увял, обессилев опустился на стул.

Ого, выгнать… попробуй выгони! Я уже думал… Не однажды думал. Особенно когда ребенок умер. Всего месяц и пожил: не смотрела, простудила, похворал малость и скончался. Я тогда еще решил все бросить и куда глаза глядят податься. Так догнала да так била, что неделю колодой пролежал… «Я тебя собака, — заявила, на краю земли найду и задушу! Загубил, говорит, мою молодость, а теперь на произвол судьбы бросить хочешь?! Я тебя, говорит, скорей в тюрьму упрячу, чем из своих рук выпущу». И не выпустит. Я знаю, что не выпустит, она такая. Вот если, когда- ни будь увидите ее, то сами поймете…

Нестерпимо жаль мне стало этого тихого, смиренного, всезнающего Андрейку. Я сидел и думал: чем бы ему помочь?

И вдруг вспомнил. В райкомовском столе лежала путевка на курорт. Товарищ Попас велел подыскать достойного человека, нуждающегося в поправке здоровья, и вручить ему. Сразу подумалось – лучшей кандидатуры не найти.

Вот что, — говорю,- Андрей Гаврилович, поезжай ты голубчик, на курорт…

Гребень побледнел, задрожал:

Каленик Стратонович, простите, дорогой, вы ведь меня еще по школе знаете, не отстраняйте. пропаду я … Клянусь, больше никогда ни на один день взносов не задержим!

Слово «курорт» он понял по-своему.

Долго Андрей Гаврилович вертел в руках путевку, на глаза у него навернулись слезы, потом он вдруг зарыдал, как ребенок, положив голову на стол, я едва успокоил его.

Вовек вашей доброты не забуду! — прошептал наконец он, немного успокоившись. — Хоть месяц поживу по – человечески. Беспредельно довольный тем, что совершил доброе дело, за которое и товарищ Попас похвалит, я энергично стал собирать добровольцев из сельских техничек и школьных завхозов на заготовку торфа.  Однажды утром возле райкома собралось много народу. Ждали машину, так как ехать нужно было в соседний район. Я как раз крутил диск телефона, когда ко мне вдруг , без стука и спроса, ворвалась раскрасневшаяся незнакомая и, видимо, крайне возмущённая дородная молодица. Она была в здоровенных башмаках, в пышной юбке и широкой крестьянской кофте, повязана цветным платком.

Кто тут старший? — грозно спросила она.

Я, а что вы хотите? — невольно растерялся я.

Она уперлась руками в бока, смерила меня взглядом с ног до головы и сразу набросилась:

Вы думаете, что я управы на вас не найду?! Считаете, вас по головке погладят за развал семейной жизни?

Вы думаете, что хоть день просидите здесь после такого мошенничества?!

Я пожал плечами. Эта молодка, видимо, приняла меня за кого –то другого, ибо мошенником я себя никогда не считал.

Гражданка, вы ошибаетесь, я не имею к вам никакого отношения…

Так к моему мужу имеете! Подумаешь, дружок нашелся, смилостивился, на курорты какие- то посылает! А меня вы спросили- отпущу ли я туда мужа или может, он дома мне понадобится?

С этими словами она бросила мне на стол путевку, выписанную на имя Андрея Гавриловича.

Я так и прирос к стулу. Действительно, с такою особой не то что тихоня Гребень, а сам черт не сладит.

Но я был не Гребень, жена меня побаивалась уважала, иной раз даже попрекала, что у меня в характере есть нечто жестокое и демоническое. Поэтому я скаал строго:

Гражданка Гребень, вы позволяете себе лишнее… Райком профсоюза – это вам не шарашкина контора и не базар!

Чихать я хотела на вашу контору и на ваш базар!

Такое неуважение к учреждению, которое возглавлял сам товарищ Попас, меня возмутило, но я не раскричался, хотя это и нужно было сделать, а, придав своему голосу побольше металла, изрек:

Поменьше чихайте, гражданка Гребень! Вы ведь тоже член профсоюза, и мы не позволим…

Видно, в моих глазах и голосе было что то зловещее и убедительное, потому что гражданка Гребень не посмела «чихнуть» вторично, а смотрела на меня с удивлением, будто прицеливаясь, как ей удобнее нанести мне решающий удар.

Если райком профсоюза выдал вашему мужу путевку, то это великая честь и для вас, его жены, и возражать против этого сплошное безумие.

А меня, как жену, спросили о том, хочу ли я, чтобы мой муж туда ехал?

Райком профсоюза, поверьте, не требует санкций жены при решении таких вопросов.

Некоторое время Ликерка, не понимая, моргала глазами, и я догадался- доконал- таки ее этим незнакомым ей словом. Даже в собственных глазах вырос: надо быть незаурядным авторитетом, чтобы употреблять такое слово – «санкций».

Но Ликерка была, видать, не таким человеком, чтобы можно было так просто сбить с панталыку:

Как хотите, а путевку перепишите на меня. Андрей не поедет, нечего ему там делать! Мы посоветовались и решили, что поеду я.

Хотя Ликерка не употребила ни единого иностранного слова, но настала моя очередь сесть в лужу:

То есть как – на вас? Это невозможно…

Все возможно! Андрей поездил немало, и Чернигове был, и Киев видал, а я дальше Калитенщины не бывала. А нешто я прав не имею? Я тоже ведь член профсоюза!

Но путевка выписана на Андрея Гавриловича…

Будто трудно переписать?

Да и заявления от него нет…

Ликерка проворно приоткрыла дверь, громко крикнула:

Андрей!

Гребень будто на карауле стоял у двери. Вошел растерянный, бледный, с большими синяками под глазами, крайне подавленный.

Андрей, скажи ему- кто поедет на курорт?

Андрей что-то зашептал одеревеневшими губами, но ни единый звук не вырвался из его уст.

Громче говори! — нетерпеливо уставилась на него Ликерка.

Пусть она едет — чуть слышно произнес Андрей.

Никогда, ни до этого, ни после не решал я сложнее вопросов. Вертел и так, и сяк в руках путевку, а решение не приходило в голову – и все тут. Да еще и товарищ Попас с укором покачивал головою: «Влип, коллега…»

В это время дверь приоткрылась, и кто-то из отъезжавших доложил:

Машина прибыла, отправляйте….

Злонамеренная мысль в один миг осветила мой мозг, и, хотя она могла сыграть в моей жизни весьма неприятную роль, я, не задумываясь, решился. Велев садиться в машину, обратился к Гребням:

Вот что, дорогие. Путевку переправлять нельзя. Пусть Андрей Гаврилович едет и хорошенько пожариться на горячих камнях, а вам, гражданка Гребень, я выпишу путевку в другое место. Вы готовы в дорогу?

Хоть сейчас!

Вот и прекрасно!

Наскоро написав Лукерье бумажку, я вывел ее к машине и сообщил сидевшему в кузове:

Вот вам еще одна «курортница».

Ликерку приняли весело и, будто поняв мой замысел, пошутили:

Такую молодицу только и посылать на «курорты».

Три нормы выполнит, ударницей вернется!

На добродушный смех Ликерка сердито показала язык:

Ге-ге-ге! Нечего зубы скалить, не только вам по курортам кататься!

Вернувшись в кабинет, я застал Гребня в необычном экстазе. Он смеялся, вытирая обильные слезы на щеках, шептал что-то про себя и болезненно морщился.

Ох уж и будет нам, Каленик Стратонович, ох и будет!

Но, показало время, ничего страшного из этого не получилось. Через две недели Ликерка вернулась на свой хутор злая, уставшая, загорелая, молчаливая, и трудно было предвидеть, что за встреча предстояла горемычному Андрею Гавриловичу.

Гребень вернулся домой на две недели позже Ликерки- неузнаваемый, располневший, помолодевший. Ликерка, к удивлению Андрея Гавриловича, не бросилась чинить над ним расправу, а залилась ехидным смешком:

Ага, муженек, приплелся! Аж почернел весь, распух весь на тех камнях… Я догадалась и на десятый день смылась с этого проклятого торфа, а ты, недоумок, целый месяц, как ломовик, тянул лямку…

Приходилось,- сокрушенно вздыхал Гребень, сообразив, что гроза, которой он ждал, прошла тихо, мирно, без грома.

С тех пор Андрей Гаврилович ежегодно получает путевку как бы в награду за одиннадцатимесячные танталовы муки и целый месяц упивается всеми радостями жизни. Ликерка этим очень довольна, думает, что Андрей мается в непосильном, тяжелом труде на проклятом «курорте» за все те неприятности и зло, доставленные ей за одиннадцать месяцев.

Правду сказал покойный Салтыков- Щедрин: «Несть глупости горшия, яко глупость».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *